– Так держать! Выгребаемся!

– Есть так держать! – гаркнул Халин.

«Омик» медленно задом выползал против течения на фарватер.

– Добавить оборотов! – приказал Пожалостин.

– Есть добавить! – сказал Жмельков и, как бы извиняясь за слабость машины, сообщил: – Предельный режим, Борис Викторович!

Капитан кивнул и минуты три стоял молча.

– Прямо руль!

– Есть прямо руль!

– Малый назад!

– Есть малый назад!

– Стоп машина!

– Есть стоп машина!

– Право на борт!

– Есть право на борт!

– Малый вперед!

– Есть малый вперед!

– Полный вперед. Анатолий Васильевич, возьмите створы.

Судно было уже на фарватере.

Пожалостин опустил бинокль и тем же командирским тоном приказал:

– Дать капитану сигарету!

– Вы ж не курите! – я протянул ему пачку.

– Особые обстоятельства! – Он закурил и, глядя в иллюминатор, стал повторять: – А запросто могли сесть. Да, запросто были б на мели. Точно – запросто были бы на мели. – Потом, изобретя вторую строчку, запел: – А запросто были бы мы на мели, коль умного выхода бы не нашли…

Перед вечером в мою каюту кто-то постучал.

– Войдите! – крикнул я.

Дверь открыл старпом.

– С твоего разрешения присяду. И, если угостишь, закурю.

– Прошу.

Разминая сигарету, Халин внимательно ее рассматривал, потом долго любовался дымом. Так, не глядя на меня, он и начал говорить:

– Ты, конечно, сегодня герой. Понимаю. Ценю. Я же не волосан какой-нибудь. – Тон его с каждым словом становился все более жестким. – Да, ты герой, а я в дерьме. Сам не мог придумать, как бревно выдернуть, ржал над тобой, а ты вот придумал. Да, да, уважаю.

Он сделал паузу. Я молчал – подыгрывать ему и вести себя, как следует гостеприимному хозяину, мне совершенно не хотелось.

– Только, извини, хочу совет тебе дать. Извини, что лезу с советом. Но плаваю я долго. Почти двадцать лет. И кое-чему научился. А тебя уважаю, потому и должен предупредить. Ты в Архангельске списывайся – уходи на другой пароход. Я не грожу, пойми правильно. Нам с тобой нельзя на одной палубе. Тесно! Бывает такое во флоте. И тогда надо разбегаться, иначе беда. На реках – еще так-сяк. А в море нам только врозь. Думаю, ты меня понял.

Теперь он, не отрываясь, смотрел на меня. Я не отводил глаза. Так мы и буравили друг друга. Наконец, мне это надоело.

– Хорошо, – сказал я. – До Архангельска доберемся – там будет ясней.

– Все и так ясно! Яснее некуда. – Он встал. – Я все тебе сказал, что хотел. Спасибо за сигарету.

Я понял, что после этого разговора имею право всерьез считать себя матросом.

Между тем за кормой у нас осталась вся Сухона. Мы миновали место слияния ее с Югом, откуда река называется уже Северной Двиной.

В самых верховьях Двины, в городе Великий Устюг, караван остановился на три дня для осмотра судов, мелкого ремонта и покраски после плавания среди бревен молевого сплава.

Потом наши подновленные суденышки, подгоняемые течением, ходко побежали по Северной Двине, приближая нас к Архангельску. Уже только и было разговоров об этом городе, где, кроме прочих радостей, поджидали нас зарплата и премия за безаварийный перегон по речной части маршрута.